Международный женский день
(Из рассказов о НИИОГР-е)
Сегодня 70-е годы прошлого века называют застойными. Возможно, так оно и есть. Однако в те годы в жизни людей была все-таки некоторая стабильность в противовес более поздним годам, насыщенным стрессами. Люди жили спокойно, будучи уверенными, что такая жизнь будет продолжаться всегда. И, несмотря на жестокий дефицит товаров, люди умудрялись отмечать праздники на весьма высоком уровне.
Таких застолий, как в 70-е годы, в НИИОГР-е позже не было, и уже никогда не будет. Это были грандиозные застолья! Они собирались по любому поводу, но особенно отличались в любимые народом праздники: Новый год и 8-е Марта. К этим праздникам сотрудники НИИОГР-а начинали готовиться по меньшей мере за месяц. Причем, внимание уделялось не столько меню, сколько культурной программе. Выпускались многометровые стенные газеты с фотографиями, карикатурами, стихами. Готовились номера художественной самодеятельности.
В Железнодорожном отделе было примерно одинаковое количество мужчин и женщин. И существовала традиция: каждый мужчина должен был написать к 8 Марта стихотворение, посвященное одной из женщин отдела, какая ему выпадет по жребию. Это стихотворение читалось выбранными чтецами вместо тоста (в качестве чтецов обычно выступали я и Женя Коробкин), а его героиня должна была угадать, кто его автор. Эти же стихотворения (без указания авторов или с указанием вымышленных авторов) помещались одновременно в стенгазету, которая готовилась в глубокой тайне и уже после застолья вывешивалась в коридоре на зависть остальным отделам института.
И надо отдать должное нашим женщинам. Они научились быстро угадывать наших неумелых поэтов по стилю, и обмануть их было почти невозможно.
Однажды мне выпало по жребию поздравить в стихах старшего научного сотрудника Нину Ивановну Шальнову. И я задумался: что мне написать женщине, которая значительно старше меня по возрасту? Кроме выражений глубокого уважения, пожеланий крепкого здоровья и долгих лет жизни ничего в голову не приходило. Другое дело, если бы я был ей ровесник! Тогда бы я мог позволить себе некоторую вольность (или даже фривольность) в выражениях, и это оживило бы стих.
И тут мне пришла в голову дикая идея: а что, если я напишу стихотворение как будто не от себя, а от другого сотрудника, близкого ей по возрасту? Да так, чтобы его “авторство” можно было легко узнать.
И я не придумал ничего лучше, как в качестве “жертвы” выбрать моего непосредственного начальника Бориса Алексеевича Ершова. Я вспомнил, как он на сельскохозяйственных работах (в те годы научные сотрудники чуть ли не половину лета и осени проводили на колхозных полях) любил с Ниной Ивановной дуэтом петь русские народные песни, как на любую просьбу что-либо сделать любил шутливо отвечать: “Только за три поцелуя!” и т.д. Стихотворение написалось как бы само собой, и я в тот же день отнес его редактору стенгазеты. Если бы я только знал тогда, что из этого получится!
Между тем праздник приближался. И Борис Алексеевич периодически спрашивал меня, написал ли я свое поздравление. Обычно мы делились друг с другом и помогали редактировать стихи, но тут я отнекивался, говорил, что ничего не получается. Посвящать его раньше времени не входило в мои планы. Я хотел, чтобы мой стишок был для него сюрпризом.
Однажды Борис Алексеевич вышел из кабинета и долго отсутствовал. Наконец, дверь открылась, и он вошел.
Его было трудно узнать. Цвет лица был свекольный, багровой была даже шея, на лбу выступил пот, глаза тупо глядели прямо перед собой. На меня он не взглянул, а прошел прямо к своему столу и сел. Я сделал попытку заговорить, сказал, что пришло письмо из Экибастуза, надо бы подготовить ответ, но он на это никак не реагировал. Он вообще со мной не разговаривал!
Оказывается, он каким-то чудом проник в комнату, где готовилась стенгазета, прочел стихотворение, посвященное Нине Ивановне, и, хотя оно было подписано не мною, а совсем другими, сразу тремя авторами (в авторах числились Сергей Есенин, Аркадий Райкин и Расул Рза), он, конечно, сразу догадался, чьих рук это дело. Догадался и страшно обиделся.
Я же писал свое стихотворение как шутку и даже в голове не держал, что он может так болезненно её воспринять. Молодость иногда бывает жестока, но не со зла, а по глупости и от недостатка жизненного опыта.
Между тем он продолжал молчать. Я не знал, что делать. Я готов был извиниться перед ним и забрать назад свою писанину. И я прямо сказал ему об этом. Но он и на это мое предложение никак не отреагировал. Он принципиально не хотел со мной говорить. Даже на производственные темы. Тогда и я в свою очередь на него обиделся. Я решил, что он слишком раздувает конфликт и не понимает шуток. И я оставил все как есть. Так мы промолчали три дня.
И вот наступил праздник. Огромный стол ломится от угощений. Кругом женщины веселые, нарядные; мужчины галантные, все говорят друг другу комплименты, шумят, двигают стульями, рассаживаются.
Начались тосты. Чтецы (среди них и я) зачитывают стихотворения, и женщины как всегда без труда угадывают авторов. Все пьют и смеются.
Своё стихотворение я решил прочитать сам. Наступил черед поздравить Нину Ивановну. Я встаю и краешком глаза наблюдаю за Борисом Алексеевичем. Он сидит от меня сбоку и чуть впереди, и я вижу, как напрягся его затылок, приготовившись к пытке. Видно, мужик сильно переживает.
Я начинаю:
Ты помнишь, Нина, пели мы дуэтом:
Была весна, рябина распускалась,
В лесу ли, в поле, у овина где-то
С нездешним парнем девушка встречалась.
После первых строк стало ясно, что публика “узнала” автора. Приманка сработала. Все взгляды устремились на Бориса Алексеевича. Его затылок еще больше напрягся. А я продолжаю:
И мне бы в лес, как в молодые годы!
Да вот стеноз и остеохондроз!
Колени ломит на каприз погоды,
Грызёт пародонтоз, трясет невроз!
И я скажу по совести, сестрица,
Кто с миозитом и люмбагою знаком,
Того в страну березового ситца
Уж не заманишь шляться босиком!
Я читаю громко, четко произнося каждое слово. И потихоньку наблюдаю за Борисом Алексеевичем. Его лицо, как и в прошлый раз, приняло багровый оттенок. По вискам стекали капли пота. Ни на кого не глядя, он уставился в тарелку.
Я читаю заключительные строки:
Того б теплей одеть, да к теплой стенке!
А уж тогда с ним можно говорить!
И уваженья высшую оценку —
Три поцелуя (в щечку) получить!
Три поцелуя, так, чтоб закачало!
Три поцелуя, как залог любви!
Быть может, Нина, это лишь начало
Всего того, что будет впереди!
Чтение окончено. Теперь все смотрят на Нину Ивановну. Она должна назвать автора.
Но что это? Нина Ивановна, вся сияющая, такая счастливая, встает, выходит из-за стола, идет через весь зал, подходит к Борису Алексеевичу, тот робко поднимается ей навстречу, она его обнимает и крепко, по-русски троекратно целует его в обе щеки (вот они – “три поцелуя”!).
Зал взрывается аплодисментами! Борис Алексеевич, в свою очередь, пытается поцеловать Нину Ивановну, неумело чмокает ее где-то возле уха, на глазах его выступают слезы, он моргает и молчит.
Молчит. А должен был сказать! По правилам игры он должен был сказать: “Извините, мадам, но Вы ошиблись! Не я автор этого стихотворения!”
Но он молчит. Я тоже ничего не говорю. Мы обмениваемся взглядами, и я понимаю, что прощён.
Больше мы с Борисом Алексеевичем никогда не ссорились.
А застолье уже снова гудит. Читаются новые стихи, поднимаются гранёные стаканы. Так мы праздновали 8-е Марта 197…(уже не помню, какого) года.
Когда-то были мы моложе
И веселились от души,
И были – ой как хороши!
Теперь к себе мы стали строже…
Мы реже стали веселиться,
Не те тела, не те и лица,
И лишь глаза – как зеркало души!
И мы, по-своему, но всё же, хороши!