Как я бросил курить
Я курил ровно сорок лет. Начал курить в семнадцать, а бросил – в пятьдесят семь.
Разумеется, за эти годы я много раз бросал курить. Но, как говорил Марк Твен: «Нет ничего проще, чем бросить курить. Я сам бросал сто раз».
Холодной ранней весной 2000 года я ехал в командировку на одну из крупнейших тепловых электростанций страны. Уже в поезде я почувствовал, что заболел какой-то простудой, а к концу поездки был уже основательно болен.
ТЭЦ находилась в сорока минутах езды на автобусе от областного центра, возле неё был рабочий посёлок, в котором была единственная в этом населенном пункте гостиница, она же и общежитие для работников ТЭЦ.
Номер в гостинице оказался холодным и продуваемым ветром так, как будто бы я находился где-нибудь в подворотне. Окна не были снабжены никакими уплотнениями, способными задержать сквозняк, хотя имелись следы усилий постояльцев: в некоторых местах к раме присохли остатки полосок бумаги, вырезанных из газеты, а особенно широкие щели были просто заткнуты кусками газеты.
Я еле держался на ногах, меня душил кашель. Укрывшись с головой тоненьким байковым одеяльцем и собственной курточкой на искусственном («рыбьем») меху, я попытался уснуть.
На следующее утро, закупив кучу таблеток в оказавшемся поблизости аптечном киоске, я отправился на ТЭЦ. Электростанция меня встретила огромным плакатом, напомнившим добрые советские времена: «До пуска котла осталось 7 дней!». Эта цифра, очевидно, менялась каждый день. И было ясно, что ни о какой задержке пуска не могло быть и речи. Поскольку я был единственным представителем нашей небольшой организации, мне предстояло участвовать в заключительной стадии пуско-наладочных работ, даже если бы я был на грани смерти.
Так я и делал. Каждое утро, наглотавшись таблеток, я шел на работу. Это была трудная командировка. Огромные ворота котельного цеха были постоянно открыты. Машины то въезжали, то выезжали. Окна были частью открыты, а некоторые просто выбиты, и холодный ветер гулял по всему цеху. А рядом с нашим ремонтируемым котлом находился действующий котел, и от него, как бы создавая некое подобие контрастного душа, время от времени несло жаром.
Когда, наконец, весь этот кошмар закончился, я встал перед дилеммой: вызвать «скорую» или сесть на поезд. Я решил, что лучше умирать дома и предпочел уехать на свой родной Урал.
Добравшись кое-как домой, я утром следующего дня отправился в поликлинику. Потом-то я понял, что совершил ошибку, нужно было вызвать врача на дом. Но у меня при простудных заболеваниях не бывает температуры и мне показалось неудобным вызывать врача к себе, когда я сам могу придти к нему.
Отстояв, как положено, очередь, я предстал перед терапевтом. Она меня прослушала, но ничего не прописала. Сказала, что не может ничего посоветовать, поскольку у меня нет флюорографии. Напомнила, что я обязан каждый год проходить флюорографию, а у меня уже пропущен срок. Я просил выписать хоть что-нибудь от кашля, но она была непреклонна. Я должен сегодня же пройти флюорографию, а завтра с ответом придти снова к ней:
– Результат флюорографии выдают с часу дня, а я работаю до двух, так что вы ещё успеете попасть ко мне.
Делать нечего, я отправился делать снимок.
На следующий день ровно в час дня я пришел за результатом. Девушка долго копалась в бумагах, потом куда-то ушла. Я нервно смотрел на часы, я уже опаздывал к терапевту, а её всё не было. Наконец она появилась, извинилась, и сказала, что мой снимок оказался нечетким и пока она не может мне дать справку о прохождении флюорографии. Поскольку снимок нечеткий, мне нужно сделать рентген. И дала мне направление на рентген.
Эта история стала меня уже доставать до печёнки. Я в течение многих дней не получал никакой врачебной помощи. Я сильно кашлял, до боли в груди. Несмотря на это, я во время своей болезни постоянно курил. Курил и кашлял, кашлял и курил.
Итак, проклиная всё на свете, я поплёлся к рентгеновскому кабинету. Отстояв, как положено, в очереди, я вошел в комнату, в центре которой стояло сооружение, напоминающее строгальный станок. На холодную станину этого станка мне предложили лечь голой спиной, подстелив лишь тонкую простынку. Только я лёг, зазвонил телефон в соседней комнатке, и медсестра ушла болтать по телефону то ли на несколько минут, то ли на час – этот отрезок времени мне показался вечностью. Меня всего сотрясал кашель, от холодного ложа било в дрожь.
Наконец, и эта пытка закончилась. И мне опять, как в прошлый раз, предложили придти на следующий день к часу дня за ответом, и тогда я успею до двух часов попасть к терапевту.
Разумеется, я пришел вовремя. Но не тут-то было: дверь в кабинет оказалась закрыта. Висела записка: персонал на собрании у главврача. Мне ничего не оставалось, как тупо ждать окончания собрания. Я сидел и ждал: вот уже час десять минут, час двадцать минут, час сорок минут, два часа. Я снова не попал к терапевту.
В десять минут третьего к кабинету подошла некая старушонка, неопределенного возраста, лет где-то наверно от семидесяти до восьмидесяти, но ещё бодрая. В руках у неё была швабра и пустое ведро. Она достала из кармана халата ключ и стала открывать дверь рентгеновского кабинета.
Я, конечно, понимал, что старушка не имеет никакого отношения к медперсоналу, да и, разумеется, ко мне лично. Но во мне уже так всё накипело, что я не выдержал и вывалил весь свой гнев на бедную старушку:
– Что вы там за собрание собираете? Что вы там обсуждаете? Наверное, как лучше обслуживать пациентов? А я уже столько дней не получаю никакой врачебной помощи и даже снимка не могу от вас добиться!
Старушка обернулась и посмотрела на меня. Её глаза были голубыми, и почти выцветшими, но очень добрыми. К моему удивлению, она нисколько не обиделась на мою гневную тираду. Я полагаю, что она была глубоко религиозна. Она только спросила:
– Как фамилия?
– Белов моя фамилия, – рявкнул я.
– Сейчас посмотрю, – сказала старушонка и скрылась в кабинете.
Мне казалось, она пропала навсегда. Нервы мои были на пределе. Меня душил кашель. Грудь разрывалась от боли. И когда она, наконец, появилась в дверях, я снова набросился на неё:
– Что вы там могли посмотреть? Вы же не врач!
И опять она не обиделась. Только посмотрела на меня своими ясными голубыми глазами и ласково, растягивая слова, сказала:
– Милок! Да ты не бойся: у тебя рака нет!
У меня отпала челюсть. Не сказав доброй старушке ни «спасибо» ни «до свиданья», я развернулся на месте как солдат и в сомнамбулическом состоянии поплелся на выход.
А на улице бушевала весна! Солнце светило так, что смотреть было больно даже на стену соседнего дома. Молодая зеленая травка уже рвалась навстречу солнцу. Стоя на каменном крыльце поликлиники, я невольно залюбовался этой красотой. Машинально, привычным движением старого курильщика, я достал пачку сигарет, щелкнул зажигалкой и глубоко затянулся.
И тут меня вдруг парализовало. Я не мог ни вдохнуть, ни выдохнуть. Я стоял с открытым ртом и чувствовал, как моё лицо наливается кровью. В глазах моих потемнело. На какой-то момент я потерял сознание и упал прямо на грязный камень крыльца.
Видимо, я очнулся очень быстро. Люди помогли мне встать. Я кое-как очухался, пришел в себя, отряхнулся. До меня стала постепенно доходить логика событий: и то, почему меня настойчиво направляли на флюорографию, и почему флюорография оказалась «нечеткой», и зачем меня направили на рентген. Российская медицинская машина двигалась медленно и со скрипом, но в правильном направлении.
В моей руке все ещё была пачка сигарет. Я её смял и выбросил в урну. Туда же полетела зажигалка.
С тех пор я не курю. Ни разу не взял в рот сигарету.
Что касается моей болезни, то всё решилось очень просто: десять уколов антибиотика в определенное место и моего бронхита как не бывало!
В отличие от тех людей, которые усилием воли заставили себя бросить курить, у меня с тех пор никогда не возникало даже слабого желания взять в рот курево.
И когда в шумной компании за обильным столом кто-то рядом смачно затягивается сигаретой, мне не только не хочется составить ему компанию, а напротив, хочется остановить курящего. В такие минуты передо мной возникает образ доброй старушки с голубыми, почти выцветшими глазами, и она ласково говорит мне:
– Милок! Да ты не бойся: у тебя рака нет!